"Троянда Донбасу"*

 

Сентябрь. Теперь не нагулять бы жиру,

Отлёживая на печи бока.

Надули губы – больше для блезиру –

Светлеющие к югу облака.

 

Мне солнце светит в левый глаз, а правый

С ним щурится – приятель! – заодно,

И им обоим, кажется, по нраву

Смотреть в небес распахнутое дно.

 

С вагонной полки истины простые

Обычно открываются в пути:

Проекцию небес твоих, Россия,

Объехать бы – куда там обойти!

 

Твоих полей соломенных полоски,

Твой дух, проказы ветра-сорванца,

Твои – всё чаще стайками – берёзки –

Вросли в меня, как имя от отца.

 

Я в жизни не была на Брайтон-Биче –

Едва ли и судить о нём могу,

Но кажется мне, даже Беатриче

Сонеты на родимом берегу

 

Предпочитала. Я ль тебя покину,

С пупком во мне завязанный ландшафт?!

На пару дней смотаюсь в Украину,

Увижу там стальные копи шахт –

 

И – с нетерпеньем – на родную сушу,

Где жизнь слащава больше, чем сладка.

Пусть гордую мою взыскуют душу

Суровые родные облака.

 

* "Троянда Донбасу" - "Роза Донбасса" (укр.) – название поезда Донецк-Москва-Донецк.

 

 

***

Стучит в подойник струйка молока…

Она переживёт твои отсрочки,

Мои "философические" строчки,

Оправленные рифмами слегка.

 

Стучат, согнувшись, целый день швеи –

Быть детворе в конфетах и обновках.

С трудом их даже сравнивать неловко

Мне строчки худосочные свои.

 

Стучит на ближних волонтёр-сосед –

Друг всех твоих друзей и просто душка:

На тридцать сребреников чем полушка

В год – не процент за две-то тыщи лет…

 

И каждый выбрал по призванью труд.

И нас с тобой они переживут.

 

А мы с тобой переживём других –

Мишени торжествующей Гекаты,

Застенчивые, как часы заката,

Хрустальные сосуды душ нагих.

 

Мне даже и печаль о них сладка –

Отвергнутых потомками, веками…

Не нашими добытая руками,

Стучит в подойник струйка молока,

 

А слышится на острие пера

Столпотворение у врат Петра.

 

 

***

Что есть содержание птицы?

Полёт? Самолётная тень?

Инстинкт в поднебесье стремиться

Из еврорешётчатых стен?

 

Или под щепоткою специй

Зажаренных тушек кило?

Не знаю: не Кар я Лукреций.

Но птичкам моим повезло.

 

Голубка моя у горсада

Воркует про памяти брешь

И вовсе не каждому рада –

Из бронзовых – выбелить плешь.

 

И мой воробей, чик-чиричка,

Не каждого съест червяка:

Невзрачная вроде бы птичка,

Но с логикой дружит пока.

 

Лишь попка, с надрывом унылым,

Как думский оратор, речист…

И мал, чтоб скормить крокодилам,

И знает, что я пацифист.

 

 

***

Комары беспокоить не смеют. Расслаблены члены

На полу (не на голом), как было и будет не раз.

Отдыхаю, верчу карандаш. Два нестройных колена

Никому не мозолят усталых и искренних глаз.

 

Человек понормальней сказал бы попроще: на пузе

На ковре, мол, валяюсь, пытаясь осмыслить итог.

Человек понормальней минут не теряет и музе

С сединой не хотел бы ночами писать и не мог.

 

Но проходит, как собственный возраст, и возраст примеров.

Вес моих серых клеток ничтожней, чем карандаша,

Это так, но в чулане с названьем старинным душа

Вам на ощупь или при свечах не искать адюльтеров.

 

Вы так горько честны. Горсть – без верха – подобных мгновений

Может в рифму вплетать только самый отъявленный хам,

То есть я, за слова не в ответе свои. Значит, Вам

Одному и хранить тайну наших неприкосновений.

 

…У субботней воды, как и прежде, обветренной, жёсткой,

Та же грация и небывалый коричневый шарм.

Вы прощались со мной, провожая неверный мог шаг

(Отдохну в сентябре)? Я как дурочка у перекрёстка.

 

 

***

Если всё ещё лето, так близок зачем горизонт

И так низок, зачем облака так нахмурены эти,

И зачем в моей сумке пылится прокуренный зонт,

И зачем мои мысли о лете и только о лете?

 

Если всё ещё юность, зачем так усталы глаза

(Каждый встреченный взгляд в них мольбою о помощи тонет),

И тревожит любая, едва надвигаясь, гроза,

И обычно весёлая рифма вздыхает и стонет?

 

Если всё ещё жизнь, почему не взахлёб, не взахлёб

Ни рокочущий хохот, ни происки рифм на конверте?

Уменьшается папки с бумагами розовый гроб,

Приближая к сумятице ливней, свободе и смерти.

 

 

Молитва за несчастных любовников

 

В этой жизни шершавой страшнейший – во мне изъян,

Или нет: спим на том, что своими руками стелим,

Но мои друзья уходили к своим друзьям,

И мои мужчины всплывали в чужой постели…

 

Умолял: "Будь нежнее со мной, хотя б напоказ:

Одиночества наши – для злых языков мишени".

Тех, кто шутит, что брак – слишком строгий для них ошейник,

Рогоносец с рогаткой достанет, как белку в глаз.

 

На закате ж находит каждый, что так искал:

Кто-то гулькин нос, кто-то – верности долгий свет.

И моих лицемерных соседей кривой оскал

С моих новых морщин завтра смоет сырой рассвет.

 

Ну а что там под кожей истлело в последний прах,

Не скажу: рядом бродят жертвы того же огня.

Жизнь, подай им, несчастным, горячую дерзость дня

И тягучих терпких ночей, как вино в погребах.

 

 

Коллеге Казанцевой

В рабстве – равенство их, все – рабы, и никто не в обиде.
Наум Коржавин

Проснуться от желания проснуться

(Прекрасна жизнь!) и, время торопя

И кофе радостно себя губя,

В рабочий трёп с улыбкой окунуться.

 

Лоялен мой подслеповатый взгляд

(И слух) к асфальтным скрежету и духу

И каждую беззубую старуху

Приветить на дороге жизни рад.

 

Но всё быстрей сменяются сезоны,

И рифмы, и рабочие столы,

И не ослы ещё, но не орлы

Уже, и не поэзия – фасоны.

 

И трусость – доблесть высшая всех стай –

Свершает по сердцам свой круг порочный,

Чтоб в час, забитый сверху как урочный,

Откозырять команде "налетай".

 

Прекрасен мир! В нём и неделя – мера

Всей жизни, сколько слов потом ни лей,

Молясь. Не потому ль сарказм Бодлера

Уместнее, чем простаков елей?!