||||||||

ВЛАДИМИР СОКОЛОВ
Родился в посёлке Калачинске, Омской области, образование высшее юридическое, в 1964 году окончил с отличием Саратовский юридический институт, 25 лет работал старшим следователем в Волгограде и на Камчатке, расследовал самые различные дела. Объездил нашу страну вдоль и поперёк. Потом, будучи на пенсии, работал начальником караула ВОХР на военном заводе города Волгограда. Майор милиции запаса, ветеран труда, в настоящее время занимается литературной деятельностью. Имеет сына, дочь и трёх внуков. Награждён правительственными наградами.
Публикации в журналах Странник, Искатель, Воин России, Сатирикон, Наброски, Эрфольг, Балагур и др.

_______________________________________________________________________________________________________

Встреча

Когда мне было девять лет, в 1952 году, мой отец Василий Дмитриевич Соколов рассказал мне трогательную и необычную историю.

  Летом 1941 года отец воевал под Смоленском. После тяжёлого кровопролитного боя немецкие танки прорвали нашу оборону и двинулись дальше. Остались позади наши траншеи с разбитыми, искорёженными пушками, пулемётами и противотанковыми ружьями. Окопы и вся местность около них были засыпаны гильзами от снарядов и патронов, ящиками с боеприпасами, огнестрельным оружием. Неподалёку догорала опрокинутая полуторка и десятка два подбитых немецких танков. Всё поле брани было покрыто огромным количеством трупов русских и немецких солдат. Всё вокруг горело, дымило, чадило. От огня самопроизвольно взрывались неиспользованные патроны и гранаты. Среди убитых лежали и громко звали на помощь раненые -  русские и немцы. Война смешала всё в кучу. Не понять - где свои, а где чужие.

Отец, раненный в ногу, подняться не мог и,  скрипя зубами от боли, беспомощно лежал около окопа. После боя от его пулемётного расчёта в живых никого не осталось, а Василия, в который раз, Бог пощадил. Наверное, в рубашке родился. Рядом в окопах лежали мёртвые солдаты: окровавленные, с оторванными конечностями, с пробитыми головами. Это были его боевые товарищи. Глаза у некоторых убитых были открыты, и в них словно застыл вопрос: «За что? Мы ещё так молоды и хотели жить!»

Немецкие танки, пройдя два-три километра вперёд и не встретив сопротивления, вернулись обратно. Видно, у них кончалось горючее, и они шли назад в тыл для заправки. Один танк, проходя мимо, заглох и остановился. Другие медленно, как бы нехотя, продолжили путь. Василий увидел, что на этих танках сидели немецкие солдаты в чёрном от копоти обмундировании с закатанными до локтя рукавами. Это были остатки пехоты, выжившей после боя. Танкисты захватили их с собой по пути в тыл. Немцы что-то кричали гортанными голосами на раненных русских, выставляли вперёд указательный палец со словами:

 – Пуф, пуф! – При этом приговаривали – Руссише швайнэ! (Русские свиньи.)

 Однако танки раненных объезжали, немцы обречённых не трогали и не расстреливали. Вообще, в плен раненных русских солдат немцы брали неохотно и довольно редко. Зачем? С ними много возни, кормить и лечить надо, одевать -  а это лишние расходы, а толку никакого. Считать деньги немцы умели. Их скупость доходила до абсурда. Если один солдат давал другому сигарету, то взамен получал мелкую монету. Для широкой и щедрой русской души это казалось дикостью и мелочностью. А вот порядку, пунктуальности, дисциплине и чистоплотности прусаков можно было позавидовать. Да и пример взять – не грех.

Из остановившегося заглохшего танка вылезли четыре немца в прокопчённых комбинезонах. Двое из них стали возиться с двигателем, третий справил малую нужду за машиной, закурил, безразличным взглядом посмотрел на Василия и стал помогать, а, вернее, больше мешал своим товарищам.

Четвёртый рыжий долговязый немец с автоматом подошёл к раненому Василию.

«Всё, конец, сейчас добьёт…» – мелькнуло в голове.

Лежавший боец обречёно глянул в глаза противнику. На правой щеке у немца красовался большой шрам, левый глаз косил. Вася смотрел именно в этот косой глаз, как смотрят в дуло наведённого на вас пистолета.

Рыжий немец сел рядом с Василием, отложил автомат в сторону и посмотрел на раненого хитрым косым глазом, в котором не было ни злости, ни ненависти. Верзила достал из кармана пачку сигарет, медленно открыл её, осторожно двумя пальцами взял сигарету (у русских тогда сигарет не было) и сунул её в рот. Потом протянул пачку контуженному русскому:

 – Битте, битте!

 Василию до чёртиков хотелось курить, и он взял из пачки одну сигарету.  К слову, во время войны нашим солдатам выдавали махорку, реже табак, а офицерскому составу полагались папиросы в картонных коробочках, в основном «Казбек». Командиры угощали солдат папиросами, а сами больше уважали «махру». Не отказывались и не брезговали, когда подчинённые скручивали им «козьи ножки». Это полоска старой пожелтевшей газеты, скрученная в кулёчек и набитая махоркой.

Затянешься русской махоркой -  из глаз слёза шибанёт, в горле дерёт, а на душе приятно. Нет ничего лучше и крепче русской махорочки. Щёлкнула немецкая бензиновая зажигалка, выбив язычок пламени. Два солдата противоборствующих армий закурили. Немец почти не говорил и не понимал по-русски. Василий же учил немецкий в школе и мог понять немецкую речь. Долговязый прусак вздохнул, затянулся сигаретой. Василий тоже курил слабый немецкий табак. Недоумённо поглядывал на рыжего и думал:

 «Навоз какой-то. Крепости никакой, не то, что наш самосад-горлодёр. Что русскому хорошо, то немцу смерть».

Солнце, нещадно жарившее всё живое, скрылось в белом облаке, где-то в зарослях кустарника прокричал коростель. Немцы возились около танка. Двигатель не хотел заводиться. Рыжий немец мигнул синим косым глазом и ударил себя кулаком в грудь:

– Курт!

Потом ткнул пальцем в грудь собеседника с немым вопросом, мол, а тебя, как зовут?

– Вася, – ответил тот.

Немец выглядел старше Василия года на два-три. Помолчав и затянувшись сигаретой, танкист спросил:

– Шифой, Вася?

 – Живой, Курт, – прозвучал ответ.

Парадоксы и причуды войны непостижимы, немыслимы и непонятны. Два врага, которые час назад убивали друг друга, а ненависть рвала души, и было лишь одно желание – уничтожить противника, в сердцах которых была лишь злоба, звериная злоба, устроили перекур. Два врага сидели у края траншеи, залитой кровью их друзей, заполненной трупами их товарищей, мирно вели разговор на трёх языках: немецком, русском и языке жестов, понятном и англичанину, и папуасу.

Докурив сигарету, Курт бросил окурок в яму, достал из кармана куртки портмоне, вынул из него пожелтевшую фотографию и протянул её случайному собеседнику. С фотографии на Василия смотрела молодая рыжая симпатичная женщина и девочка с белокурыми волосами, лет трёх.

 – Майнэ фрау унд майнэ тохтер, – жалобно вздохнул косоглазый.

В переводе с немецкого это означало: «Моя жена и моя дочка».

У Василия семьи ещё не было -  не успел жениться, а фотография любимой девушки лежала в личном деле. Он вернул фотографию немцу, посмотрел в его синие, погрустневшие глаза, на лицо со шрамом, на рыжие волосы и запомнил внешность навсегда. Так иногда бывает. Увидишь человека в экстремальных обстоятельствах, и его внешность, как фотография, остаётся в памяти на всю жизнь. Где-то вдалеке запоздало ухнула разорвавшаяся мина. Взревел мотор танка.

– Шнель, шнель, Курт! – кричали танкисты.

Курт ещё раз глянул на Васю, махнул ему на прощание рукой и вскочил на урчащую железную машину. Запомнил ли он русского парня, с которым покурил на поле боя в русской траншее? Вряд ли! Возможно, уже вскоре они опять сойдутся в смертельной схватке. Кто-то погибнет, а кто-то останется жив. А, может, оба сгинут в ненасытном чреве жестокой войны. Курт никогда не увидит свою «фрау» и маленькую «тохтер», а Вася никогда не увидит любимую девушку с длинной русой косой по имени Валя.

Немецкий танк, раздражённо лязгая гусеницами, умчался на запад, а Вася остался один наедине со своими мыслями.

Подошли санитары с носилками, стали подбирать раненых. Подобрали и Васю. Недалеко немецкие санитары забирали своих раненых. Потом придут похоронные команды и станут собирать погибших солдат. «В царстве мёртвых все равны, и никто никого не трогает», – гласил неписаный закон войны. Потом, позже, когда всё ожесточилось, злоба и ненависть дошли до точки кипения, то немцы не стали щадить противника и начали безжалостно расстреливать раненых бойцов. Русские естественно последовали их примеру. Неписаные законы войны перестали действовать.

В 1952 году отец взял меня с собой в город Ростов, где он учился заочно в юридической школе.

Жили мы с отцом и мамой на квартире, на втором этаже пятиэтажного дома. Рано утром, в семь часов, на улице под балконом, как я хорошо помню, проходили колонны пленных немцев. Они шли на стройку, одеты были в брезентовые куртки, тяжёлые кирзовые ботинки. На головах – полосатые, серые с белыми полосками, шапочки. Немцы восстанавливали разрушенные города по всей стране Советов. Сотни тысяч пленных немцев и граждан других национальностей были разбросаны по лагерям от Калининграда до Дальнего Востока. Строители они были отменные, цемента в песок сыпали в два раза больше, чем сыпали наши каменщики. Русские пытались сэкономить на цементе, который был в дефиците. Излишки выменивали на водку. Поэтому дома и дороги, построенные немцами, были качественные, добротные и служат до сих пор. А здания и пути, построенные нашими халтурщиками, уже давно признаны аварийными и требуют замены.

 Вечером в шесть часов колонна пленных немцев проходила обратно в лагерь. Женщины и молодые девушки совали бывшим захватчикам куски хлеба, яблоки, табак. Такая уж загадочная сердобольная русская душа. Всё простит и помилует. Вечером мы с отцом вышли погулять. Мимо нас, как обычно, медленно проходили колонна арестантов. И, вдруг, немец из первой шеренги пристально посмотрел на нас. Был он высок, худощав, на правой щеке красовался сизый шрам, а левый глаз у пленного косил, привлекая к себе внимание. Немец громко спросил, обращаясь к отцу:

 – Шифой, Вася?

Он узнал в отце того русского раненного солдата, с которым в роковом сорок первом году под Смоленском курили немецкие сигареты. Отец тоже узнал немца, оторопел и тихо ему ответил:

– Живой, Курт.

Конвоиры ничего не поняли, только один из них щёлкнул затвором автомата. Этим щелчком он как бы предупредил: «Шаг влево, шаг вправо – расстрел!» Собак при конвое не было. Тут я вспомнил рассказ отца и понял детским умом, что произошло. Колонна угрюмо прошла дальше. Ровно через год, в тысяча девятьсот пятьдесят третьем, почти всех пленных немцев депортировали в Германию. Курт спустя долгих десять лет смог увидеть свою жену и дочку.

Отец мой давно в могиле, да и Курт, наверное, тоже. Жива ли его дочь? Неизвестно. А перед моими глазами до сих пор стоит измождённый пленный немец из колонны в городе Ростове, и я явственно слышу с того света голоса двух солдат:

– Шифой, Вася?

– Живой, Курт.