Услышав звонок, я открыл дверь и в первый момент даже глазам не поверил. Это был Яша Зильберман*, мой давний товарищ. Теперь - мировая знаменитость, скрипач, чье имя на афишах писали огромными красными буквами.

Яша жил в основном за границей, много гастролировал по миру, но квартиру покойной мамы оставил за собой. Иногда он приезжал сюда, спрятаться от глаз людских, как он говорил.

Не виделись мы с ним уже года три. Квартира его мамы Сони, в которой жил когда-то Яша, была как раз напротив нашей.

- Серебрушка! - только и смог я воскликнуть. Серебрушка - это Яшкино прозвище, которое я сам ему когда-то дал. Мы крепко обнялись.

- Фима! - повторял он и хлопал меня по спине. Мое имя Ефим, но покойная Яшина мама звала меня только Фима. Так это имя за мной и сохранилось на годы. Даже жена меня так называла.

Мы расположились в Яшиной квартире, где все сохранилось, как при его маме. Страшно сказать, сколько лет прошло, а здесь все было как прежде. И едва уловимый запах каких-то духов, которыми брызгалась покойная тетя Соня. И занавески на окнах и салфеточки…Казалось, что все осталось как тогда, в нашем детстве.

- И занавески, и салфетки другие, - как будто прочитав мои мысли, сказал Яша. - Это Рива все здесь сменила, потому что материя выцвела и пожелтела.

Я согласно кивнул головой. Рива была двоюродной сестрой Яши и присматривала за квартирой в его отсутствие.

- Ну, что? Давай на кухню! Разносолов не будет. Будет все, как в наши студенческие годы…
 

Я засмеялся, потому что вспомнил, что мы тогда вытворяли…

Вообще мы с Яшей дружили с детства, если не считать перерыва на войну. Тогда, в начале июня, тетя Соня отвезла восьмилетнего Яшу в какую-то деревню в Белоруссию, погостить у дедушки Рувима. Прошло всего ничего, как началась война. Яша оказался там, где уже были фашисты. Тетя Соня бросилась на вокзал, но куда там….

Все годы войны тетя Соня не знала, жив ли Яша. Она даже совершила кощунственный для еврейки поступок: окрестилась, приняла православную веру и все эти годы, каждый день, находила время, чтобы зайти в церковь, которая была от нас недалеко - помолиться о спасении Яши.

В конце войны Яша вернулся. Он никогда не рассказывал, где был, что делал - тема эта была табу. Кроме табу у Яши была медаль "За боевые заслуги", которую он не носил, но однажды показал мне. Позже мы опять сдружились с Яшей, потому что вернувшись, он почти не выходил из дома и целыми днями мы слышали только звуки его скрипки. Словно и не было этих лет, и мы снова были маленькими, когда еще жив был Яши папа, гонялся по двору с ремнем за нерадивым сыном, не желавшим осваивать трудную игру на скрипке.

Теперь же никто ни за кем не гонялся, его отец умер во время войны, но Яша играл на скрипке практически без перерыва. Мы учились в одной школе, окончили ее одновременно, а дальше наши пути разошлись. Я пошел в железнодорожники, потому что надо было помогать маме, а Яша - в консерваторию. Через год я поступил на заочное отделение в железнодорожный институт, и мы с Яшей как-то снова сблизились. Тогда и узнал, что Яша, хоть это и не принято в еврейских семьях, водку пьет. Да еще как! Пьет и не пьянеет. Мы вместе с ним отдали дань студенческим вечеринкам, девушкам и прочим прелестям жизни…

Осторожно, чтоб не расплескать водку, мы выпили, и Яша извлек из банки маринованный огурец, сперва мне, потом себе. Мы хрупали огурцами и рассматривали друг друга.

- Толстеешь? - спросил я ехидно. Действительно, Яша стал как-то шире.

- Сохнешь? - не менее ехидно спросил Яша.

- А что с меня взять, я же пенсионер. Это ты у нас звезда! Сверхновая. А сверхновые звезды увеличиваются в размерах, прежде чем лопнуть!

- Ладно. Будет прибедняться - пенсионер. На таких еще пахать можно! - сделал мне комплимент Яша.

Мы замолчали и снова стали рассматривать друг друга. Конечно, время поработало - ничего не скажешь, но сквозь одутловатое Яшино лицо, я все равно видел своего носастого друга, таким, когда нам было по семь-восемь лет.

Яша полез под стол и извлек еще одну поллитровку. Как правило, первую мы пили не чокаясь - знали за кого пьем: за моего и Яшиного отца, за тетю Соню, за всех тех, кого уже никогда не будет с нами за одним столом.

- Продолжим? - спросил Яша.

- Хватит! Разошелся! Серебро, тебе лет сколько уже? Сердечко не шалит? - спросил я.

Яша задумался и потрогал место на груди, где находится сердце.

- Бывает, пошаливает. Может, ты, Фима, и прав! Не стоит больше пить! Тогда марш в комнату, я сейчас чай принесу и будем чаевничать! Фи-им-ка! Ты не представляешь, ка-а-кой я чай привез? Нектар и амброзия! Давай, выметайся! Не занимайся промышленным шпионажем. Ишь чего удумал? Разузнать мой секрет заварки чая? Выдь отсель!

Я засмеялся и вышел из комнаты. Снова сел в привычное старое кресло и стал рассматривать Яшину коллекцию - скрипки. Это были не элитные скрипки Амати и Страдивари. То были обычные ширпотребовские скрипки со скверным звучанием, изготовленные на фабрике "Кое-как скрипка".

Зачем коллекционировал их Яша, я не знал. Только теперь я понял, что нового появилось в квартире тети Сони - эта коллекция скрипок. Они висели на стене, старые, потертые, с сошедшим кое-где лаком. На одной я даже увидел переводные картинки - забавных зайчишек. Странная это была коллекция.

Ну, вот и чай! - Яша вошел в комнату, неся две чашки, от которых шел божественный аромат.

- Знаешь, здесь смешано несколько сортов отличного чая, потому такой запах! Да, не трогай ты, конфеты! Пей маленькими глоточками, просто так, не порти вкус! Оставь конфеты, я сказал, обжора!

Я отхлебнул чая. Сперва он показался мне омерзительным, но через несколько секунд я почувствовал удивительный, ни с чем не сравнимый вкус.

- Слушай, Яша! Зачем ты этот хлам собираешь? Объясни? Здесь не надо быть знатоком, чтобы понять, что скрипочки эти - типа "гей, славяне!"

Яша повернулся и посмотрел на стенку. На лице появилось незнакомое мне выражение усталости и боли.

- Знаешь, Фима, это не хлам. Это беззащитные существа, которые остались без своих хозяев. Сироты это.

Я хотел засмеяться, но осекся - такое лицо было у Яши. Он встал и подошел к стене.

- Вот когда ты видишь собаку бездомную, без хозяина, тебе ее жалко?

- Конечно. Я же не живодер какой!

- А они, - он указал на скрипки, - тоже бездомные, без хозяев. И были их хозяева простые музыканты… Некоторые даже нот не знали. А играли. Так, Фимочка, играли, что люди плакали…

- А где же…э-э-э….хозяева?

- В основном, Фима, их уже нет в живых. Если бы можно было, они бы их с собой забрали в царствие небесное.

Яша снял со стены одну скрипку.

- Вот у этой скрипки хозяин цыган был один, венгерский. Мне его семья эту скрипку подарила. Немцы его убили. А они все годы хранили скрипку. Ты только послушай - она же говорит с тобой!

Яша подошел и прижал скрипку к моему уху. Как я ни напрягал слух - услышать ничего не смог. Но Яшу я не хотел обижать.

- Шепчет она что-то! - сказал я Яше.

- Видишь! - неподдельно обрадовался Яша. - А шепчет она потому, что играть ей хочется, петь!

Он извлек смычок, привычным жестом забросил скрипку на плечо и заиграл. Я не большой знаток музыки, кажется это был "Чардаш" Монти. Он ТАК играл, что мне захотелось пуститься в пляс. И тут я заметил висящую в центре скрипку. Когда-то её, вероятно, разбили. Потом аккуратно склеили, но следы разрушения все же остались.

Я дождался, когда Яша перестанет играть и спросил:

- Серебро! А что за скрипка в центре висит?

Яша аккуратно повесил цыганскую скрипку, подошел к той, что я указал. Плечи у него поникли, сам он как будто съежился.

-Фим! Я тебе никогда не рассказывал, как меня расстреливать вели?

- Что-о-о-о? - Я даже подпрыгнул! - Никогда! Ты же вообще про свои годы в Белоруссии никогда не рассказывал! Медаль у тебя откуда?

- Медаль - это меня в партизанском отряде наградили… Это не столь важно.

Он повернулся и сел в кресло.

- Когда пришли немцы, поначалу все было спокойно. Только всем евреям велели нашить на одежду шестиконечные звезды и при встрече с немецким военным снимать головные уборы. Жизнь как-то налаживаться стала. А в один день…

Яша замолчал и закрыл лицо руками.

- Однажды всем евреям велели собраться на стадионе. Якобы для переписи. Все и пришли. Кроме тех, кто ходить не мог. Их потом прямо в постелях приканчивали. Одним выстрелом. В голову.

А нас построили в колонну и куда-то повели. Вокруг автоматчики, собаки… Колонна - человек пятьсот. Женщины, дети, старики… Дедушка Рувим одной рукой скрипку держит, другой меня за руку. И молится все время…Прогнали нас по городу, да все с криками : "Шнель! Шнель!" А отстающих прикладами били…

Нас вели по одной улочке, она узкая такая, да еще грузовик сбоку стоял немецкий. Вдруг дедушка мне шепчет, я, мол, тебя толкну сейчас, отползай в сторону, молчи и спрячься…Я тогда и не понял ничего.

А когда мимо грузовика проходили, дедушка вдруг сильно толкнул меня. И влетел я в разрушенное здание. Там дверей не было. Я упал, ударился сильно о кирпичи, но сразу в сторону отполз и под обгорелым листом фанеры спрятался. Никто из фрицев и не заметил. Наши видели, но молчали.

Так вся колонна мимо здания и прошла. Я потом выскочил и побежал окружной дорогой - узнать хотел, куда дедушку и других повели…Помню, где-то по мне стреляли… Помню, что бежал через какой-то двор. Выскочил за город и по овражку -  к тому месту, куда всех повели. Я знал, куда дорога идет. Добежал. И увидел.

Лучше бы мне этого никогда не видеть. Их всех заставили раздеться догола, а одежду отдельно сложить. Обувь в одну кучу, пальто в другую…Детские вещи отдельно! Я смотрю из-за куста - там, напротив оврага, два пулемета немецких стоят "МГ", а пулеметчики бутерброды с тушенкой жрут.

Вижу, что дедушка Рувим скрипку из рук не выпускает. Тут подошел к нему немец-офицер, напялил на него какую-то женскую шляпку и в сторону отводит. Толкает рукой, в перчатке кожаной - иди, мол.

Отвел его в сторону и, видно, приказал играть. Дедушка играть начал, голый, худой, играл какие-то наши еврейские мелодии. А первую группу, человек двадцать к оврагу повели, под пулеметы. Видно, только в этот момент люди поняли, что их ждет. До конца не верили, что возможно такое. Крик, нет, не крик, вой начался - хоть уши зажимай.

А рядом на поле немцы в футбол играют, не обращают ни на что внимания. Немец пистолет достал и, вроде как дирижерской палочкой, стволом двигает, дедушкиной музыкой дирижирует. Потом приказал остановиться, и... заревели пулеметы. Знаешь, Фима, я никогда не думал, что голые люди - это так страшно. И когда голых людей расстреливают. Дедушка снова играет, а к оврагу другую группу толкают. Матери детей за спинами прячут…. Господи! Не видеть бы мне этого никогда…….Как я тогда с ума не сошел, не знаю!

- А…. дедушка Рувим?

Яша помолчал, отпил глоток чаю, закрыл лицо ладонями. Я тоже молчал. Как живая, стояла у меня перед глазами картина: толпа голых людей, фашисты, играющие в футбол, и пулеметчики, пожирающие бутерброды с тушенкой…..

- Потом, когда расстреляли всех, офицер приказал что-то дедушке Рувиму, - продолжил не отрывая рук от лица Яша. - Я думаю, сыграть что-то. Дедушка только отрицательно покачал головой. Офицер вырвал скрипку из рук и ударил ею дедушку по лицу. Видно было, как цевкой брызнула кровь. Тогда офицер сорвал с дедушки женскую шляпку и сразмаху ударил его скрипкой по голове. Скрипка разлетелась вдребезги и немец отшвырнул ее в кусты. После этого спокойно, не торопясь, выстрелил дедушке в лицо.

Вскоре подъехали два танка с прикрепленными бульдозерными ножами и засыпали овраг.

Когда никого не осталось вблизи, я подобрал разбитую скрипку дедушки. Не спрашивай, что было потом. Я просто не помню. Ее кое-как склеили. Это она... Не помню, как наткнулся на беженцев, как оказался в партизанском отряде. Я не воевал, Фима. И в разведку меня не посылали - очень уж у меня семитская внешность была, ты же помнишь? Я чистил картошку на кухне. Я начистил картошки на всю жизнь вперед! Да и не в ней дело…Просто я сказал себе тогда: если останусь жив, я буду лучшим скрипачом в мире. Таким, каким был мой дедушка Рувим!

Яша посидел немного, отнял руки от лица и сказал устало: Ты, Фима, иди! Не получится у нас сегодня вечера воспоминаний о юности.

Он подошел к стене, снял скрипку дедушки Рувима и заиграл щемящую душу мелодию - "Славянский танец" Дворжака…

Скрипка дребезжала всеми своими частями, только я не замечал этого: более прекрасной музыки мне слышать не пришлось.

Всю ночь я так и не смог заснуть: слышал, как льются из квартиры Яши рыдающие звуки его скрипки…