Дорогие друзья! Пожалуйста, присылайте свои работы в журнал "Лексикон", и лучшие из них будут обязательно опубликованы. Благодарим тех, кто поделился  с нами своим талантом, спасибо читателям, приславшим письма в редакцию. Не существует авторов, которым не важна оценка читателя. Поэтому, пожалуйста, не забудьте прислать свой отзыв о прочитанном на электронный адрес журнала: interlx555@gmail.com. Ознакомиться с условиями литературного Конкурса можно здесь. Всем удачи!

НАТАЛИЯ БУКАН
Родилась в Москве, но большую часть жизни, с 1966 г., живу в Санкт-Петербурге. Окончила Московский институт инженеров транспорта (МИИТ). По специальности - инженер-электромеханик -  работала в конструкторском бюро на Кировском заводе, в отделе проектирования во Всесоюзном институте огнеупоров. Люблю животных, природу, рисование, люблю делиться воспоминаниями о жизненных перипетиях.

______________________________________________________________________________________________________

Моё Котласское детство 

Поезд вошёл на железнодорожный мост, и в окне появилась широкая река с песчаной отмелью посередине. Проводник, пройдя по вагону, громко объявил:

- Подъезжаем к Котлас-узлу.

Я спросила няню: "Приехали?", но оказалось, что город и вокзал будут позже.

На вокзале нас встретила мама, и когда няня сказала: "Наточка, это твоя мама", мне почему-то вдруг стало страшно, и я спряталась за нянину юбку. Этот манёвр я проделывала всегда, когда мне нужно было успокоиться и почувствовать себя под защитой. А юбки у няни были для этого очень подходящие: широкие, длиной до пола и в густую сборку, как в старину. Нянечка моя и сама была "старинная". Звали её Марфа Андреевна; родом из псковской деревни, до революции она служила горничной у французского посла; там же был кучером её муж, но он рано умер, и потом она работала то няней, то домработницей в разных семьях. В 1925году, когда родился мой старший брат Миша, няня попала к нам, да так у нас и осталась. Она стала для нас не домработницей, а родным и любимым человеком.

С няней и бабушкой прошло моё раннее детство, так как родители были репрессированы, когда мне было всего семь месяцев от роду. О нашем папе мне много рассказывала старшая сестра Ирина, но я его так никогда и не увидела. Он был осуждён на "десять лет без права переписки"; мама же освободилась из заключения летом 1943 года. В это лето мы с няней и приехали к маме в Котлас из Свердловска, где были в эвакуации, где умерла моя бабушка, откуда ушёл добровольцем на фронт мой брат Миша. Мне было шесть лет, и я совсем не знала свою маму.

С вокзала мама повела нас к себе. Жила она в малюсенькой комнатке, которую снимала в большом деревенском доме, в четырёх километрах от города, в пригороде с названием Болтинка. Хозяйку дома звали Маруся Тюкавина. А так как Марусь Тюкавиных было вокруг не мало, то наша тётя Маруся называлась Манька Ванькина. Её муж Иван Андреевич был капитаном парохода, который ходил по Северной Двине до Архангельска и обратно.

Тётя Маруся нас обняла, расцеловала, как будто приехали её долгожданные родственники. Маме она при этом сказала:

- Ну, теперь тебе дивья, Раиса Семёновна, дочка приехала, да и девочка-то какая баская.

Мне не понравилось, что я "баская", и я немного надулась. Но потом мама мне объяснила, что в каждой местности есть свои особенности речи, и на местном языке "дивья" означает "хорошо", а "баская" значит "красивая", и это мне понравилось. Ещё мне очень понравилось, что тётя Маруся напекла вкусных и душистых шанег (ватрушки из ржаной муки с начинкой из картошки) и пригласила нас к себе на ужин. Потом её дочка Гета, младше меня на два года, позвала спать на русскую печку, которую я видела первый раз в своей жизни. Мы с ней долго там возились и шептались в окружении тараканов, которых я, конечно же, очень боялась, а Гета не обращала на них никакого внимания.

Почти сразу за домом был лес, и утром мы с Гетой пошли на его опушку, где я впервые увидела, как растёт лесная ягода костяника, а потом тётя Маруся дала нам по кружке парного молока и ломтю хлеба, испечённого в русской печи. В Котласе мне определённо начиналось нравиться.

Свою маму я видела мало, она целыми днями работала, порою и по ночам. Была она начальником санчасти в лагере для заключённых, том самом, из которого освободилась перед нашим приездом. Лагерь назывался пересылкой или зоной. Иногда мама говорила:

- Пришёл этап, на ночь меня не ждите.

Это означало, что на пересылку привезли заключённых, и от результатов осмотра их моей мамой во многом зависело, будут ли они отправлены севернее, что многим предвещало верную гибель. По прошествии лет я видела у мамы письма от благодарных ей людей, которым она всячески старалась помочь и которых спасла, не разрешив отправку на север.

У тёти Маруси мы прожили недолго, так как вскоре после нашего приезда маме дали жильё. И мы уехали из приютившего нас гостеприимного дома, но с его хозяевами остались дружны на всю жизнь.

Наш новый дом оказался бараком, расположенным рядом с зоной, на той же Болтинке. Он был длинный и низкий, с множеством маленьких квартир, имевших отдельные входы с улицы. У нас были кухня и комната. Вся мебель – столы, стулья, топчаны – была сделана для нас в зоне. Зона нас, вообще, обеспечивала очень многим. Там нам шили бурки, домашние тапочки, пальто, туда мы ходили в баню, лечились тоже у врачей из зоны. И однажды бывшая костюмерша Большого театра сшила мне там необыкновенно красивый лыжный костюм.

На новом месте мне было скучновато, и я приставала к няне с тем, что хочу познакомиться с какими-нибудь девочками. И, наконец, мы с ней пошли в гости, в соседний барак. В комнатке, в которую мы пришли, было очень тесно, а по полу бегали три маленьких беленьких козлёнка. Здесь же находились три девочки: Валя - она стала моей подругой на все школьные годы - и две её младших сестрёнки, Нина и Римма. Их папа погиб на фронте, а мама, тётя Оля Аристова, работала вахтёром на пекарне. Назавтра тётя Оля шла на работу в ночь, и девочки оставались одни. Дома мне разрешили пойти к ним ночевать. Няня меня проводила, проверила, всё ли у нас в порядке, помогла отнести козе корм, оставленный тётей Олей, и ушла домой. Тут у нас началось веселье! Мы играли в дочки-матери, наряжались, переодевались, кувыркались, а наутро Валя проспала и опоздала в школу – она уже училась в первом классе. Хоть нам и попало за это, настроение моё было хорошим – ведь, у меня появились подруги!

А в одно прекрасное утро я проснулась оттого, что кто-то меня тормошил, обнимал, целовал, смеялся и говорил:

- Какая большущая, как выросла!

И когда с меня окончательно слетел сон, я поняла, что – о радость! – к нам приехала моя сестра Ирина. Она была в эвакуации в другом месте, с семьёй маминого брата. Ей жилось там трудно, и поэтому, как только наша мама освободилась, Ирина сразу же поспешила приехать в Котлас. Её телеграмма до нас почему-то не дошла, и никто Ирину не встретил.          И вот, мы втроём - няня, Ирина и я - сидим за столом и ждём маминого прихода на обед. Открывается дверь, мама застывает на пороге и, не отрываясь, смотрит на Ирину, а потом говорит почему-то испуганно:

- Няня, кто это?

- Мамочка, ты что, не узнаёшь меня? - заплакала Ирина. Ей было уже 16 лет, и последние пять лет они с мамой не виделись.

Ирину устроили в школу, находившуюся в четырёх километрах от нас, в городе. В ту пору у нас не было ни часов, ни радио, поэтому няня определяла время утреннего подъёма по огням, зажигавшимся в окнах деревенских домов, бывших недалеко от нас, за железной дорогой. Но эти "часы" были не очень надёжны. Как-то был случай, когда Ирина пришла в школу на два часа раньше положенного времени.

Ну, а моя жизнь с приездом Ирины стала намного интереснее. В зоне мне нашили кукол. Самыми любимыми у меня были клоуны Петрушка и Ванька Рутютю. Ирина учила меня шить им платья, читала, катала на санках, брала с собой в гости к Тамаре, старшей дочери тёти Маруси Тюкавиной. Но самым любимым моим занятием было смотреть, как Ирина рисует, а рисовала она часто и очень хорошо. Я подолгу заворожено следила, как она набрасывает контуры, разводит краски, смешивает их, раскрашивает, и как постепенно из ничего рождается что-то очень красивое. Это было, как волшебство….

Наш барак располагался между двумя железными дорогами. Одна была главная, на высокой насыпи. По ней шли длинные товарные поезда и пассажирские с табличками "Котлас – Москва", "Котлас – Ленинград", "Котлас – Киров" и другими. Вторая дорога была ответвлением от главной и вела к зоне и лесобирже, где работали заключённые и вербованные рабочие. И всё это находилось на высоченном берегу Северной Двины. От леса к реке тянулся глубокий овраг, на дне его протекал ручей. Весной и ранним летом он превращался в бурный поток и обрывался с высокого берега шумным водопадом, а склоны оврага зарастали голубыми незабудками.

Железная дорога над оврагом проходила по мостику, перед которым на насыпи стояла табличка с загадочной надписью: "Закрой поддувало". И мы, девчонки и мальчишки, завидев приближавшийся поезд, залезали под мостик и во все глаза смотрели вверх в надежде увидеть это самое поддувало. Однажды кто-то из родителей застал нас за этим занятием, и на этом наш интерес к поддувалу закончился. Так же закончилось и другое наше развлечение, когда о нём узнала моя мама. А развлекались мы тем, что в зимние вечера, в темноте забегали, а то и заползали по снегу за таблички с надписью "Запретная зона", расставленные перед колючей проволокой, ограждавшей зону. Тогда с вышки раздавался окрик стрелка: "Стой! Кто идёт?", и мы кричали в ответ: "Начальник санчасти!"

Зимы бывали очень снежными. Мы вырывали в сугробах пещеры, проделывали ходы, целые лабиринты, строили крепости, играли в войну, в разведчиков. Ближе к весне нетронутый снег превращался в наст, блестевший на солнце и под луной. Мы любили на нём кружиться до упаду, особенно под ярким лунным светом. Кружишься, кружишься, а потом со всего размаху шлёпнешься на спину, раскинув руки и ноги, и смотришь, как над тобой начинает кружиться звёздный небосвод….

Машин в Котласе в то время не было, но было много лошадей, и мы цеплялись ко всем проезжавшим подводам. Возницы попадались разные – и добрые, и злые. С добрыми мы катались, злые огревали кнутом.

В одно из таких катаний мы увидели, что к нашему бараку идёт незнакомый человек. Когда же мы с ним поравнялись, я от радости вскочила на санях, изо всех сил оттолкнулась и полетела в сугроб, да и застряла там почти вверх ногами, а на дороге стоял мой брат Миша и смеялся. Но больше таким смеющимся я его не видела. Миша приехал к нам из госпиталя, куда попал с фронта – он был ранен и болен туберкулёзом. Это была ранняя весна 1944года.

В апреле началось бурное таяние снега, но река, даже когда снег почти везде растаял, всё ещё не собиралась расставаться со своим льдом. И вдруг однажды утром мы услышали оглушительные взрывы. Оказалось, что взрывают лёд около опор железнодорожного моста через реку, чтобы там не образовался затор. Вскоре после этого начался ледоход, и мы каждый день бегали на реку, смотреть на это мощное движение.

На реке мы проводили много времени в любое время года. С нашего высокого берега открывался вид на широкий простор на той стороне реки. Противоположный берег был низкий, с заливными лугами, а прямо напротив нас распологалась небольшая деревенька Вондокурье с деревьями и церковью. Далеко-далеко на горизонте синел лес; за этот лес по вечерам садилось солнце, и золото заката искрилось в воде. Летом мимо нас ходили пароходы. Мы знали все их названия, и почему-то нас смешило название "Шеговары". Этому пароходу мы махали руками и кричали вслед: "Счастливого пути!".

Зимой же, когда мы играли в войну, Вондокурье у нас всегда было занято немцами, и мы по реке ходили туда в разведку. Ступать по глубокому снегу бывало страшновато: вдруг под снегом вода? Но страх прибавлял ещё больше интереса игре. А на церкви обязательно сидел немецкий снайпер и обязательно кого-нибудь ранил, поэтому на обратном пути мы то падали, то тащили друг друга, то ползли по снегу, но "задание выполняли"!

Итак, шла весна 1944 года. Мне исполнялось семь лет, и я радовалась, что скоро, как и Валя, пойду в школу. Лето пролетело быстро. Первого сентября, держась за мамину руку, с портфелем, я иду в первый класс. Школьная форма была не обязательна, и одеты все были по-разному. Мне Ирина сшила хорошенькое тёмно-зелёное платьишко с белым воротником, а поверх платья на меня надели белый передник с большим карманом посередине, на котором были вышиты три поросёнка. На первой же переменке ко мне подошёл мальчик из нашего класса, начал критически меня осматривать и строить рожи, а потом поднял высоко свою ногу в кирзовом сапоге и опустил её с размаху прямо в мой большой карман с тремя поросятами. Карман треснул и повис бесформенной тряпкой. На следующей перемене ко мне на помощь пришла симпатичная девочка из нашего класса, Аля Клочкова. Мы с ней вместе оторвали остатки злополучного кармана, и больше таких передников я в школу не носила.

Аля жила в одном из частных домов, недалеко от школы. У неё были младшие сестра и брат, и их папа соорудил им во дворе качели и ледяную горку. Был у них и замечательный, пушистый пёс Шарик, с которым мы любили возиться. Меня часто отпускали к ним в гости. Мы забирались на русскую печку, где, как и у тёти Маруси, было полно тараканов, и в темноте рассказывали друг другу "страшное"....

Зимой в наш барак приехали две новых семьи, где были девочки моего возраста, Тамара и Алла. Я слышала, как моя мама говорила няне, что мама Аллы "сексот". Я не знала, что это такое, но по маминому тону понимала, что что-то плохое. Тамара и Алла стали моими одноклассницами. В школу мы ходили все вместе большой компанией. И смешно же мы выглядели, когда в зимнюю стужу поверх пальто нас укутывали ещё большими шерстяными платками так, что открытыми оставались только глаза. Зато эти платки спасали и от мороза, и от метели; они же согревали в школе, когда было холодно, а это бывало довольно часто.

Тетрадей у нас первое время не было, и мы писали на каких-то старых бланках, выданных в школе. Неожиданно к Новому году мама принесла мне из зоны подарок – тетради с красивыми обложками, с белой глянцевой бумагой, с разлинованными полями, а также атласные ленты и конфеты в красивых фантиках. Это было настоящее богатство! Особенно фантики, ведь мы их собирали, но таких красивых я ещё не видывала. Этот подарок мне передал находившийся в зоне заключённый из Литвы, доктор Бергерис. Он попросил прислать всё это в одной из посылок, которые получал из дому..... В конце зимы доктор Бергерис умер.

А с наступлением весны и наш Миша стал чувствовать себя хуже, и мама положила его в лазарет, находившийся в зоне. Второго мая Мише исполнилось двадцать лет, а девятого мая закончилась война. День Победы мне не очень запомнился. Помню только, что плакала тётя Оля Аристова – ведь, Валин папа погиб; радовалась соседка тётя Рая – она надеялась на возвращение из плена пропавшего без вести мужа. И через какое-то время он, на самом деле, вернулся.

Тамара и Алла по окончании войны уехали из Котласа. Зато в наш барак, в соседнюю с нами квартиру переехали Аристовы. С Валей мы сразу договорились перестукиваться через стенку определёнными сигналами. Что-то означало "выходи гулять", что-то – "приходи ко мне".

Как-то утром, в конце весны раздался громкий стук: "выходи гулять!". Когда я вышла, Валя была уже на улице и с нетерпением меня ждала.

- Пошли скорее смотреть, пленных привезли,- сказала она.

Напротив нашего дома, на железнодорожной линии, ведшей в зону, стоял состав из вагонов, называвшихся теплушками. Эти теплушки были заполнены женщинами разного возраста. Для нас, одетых "по местной моде", вид их был совершенно непривычен: они были, кто в длинных халатах, кто в пижамах, вся их одежда и вязаные шапочки на головах казались нам диковинными. Они громко переговаривались не по-русски и всё время что-то делали: умывались, мыли, стирали, варили, а мы стояли напротив них и смотрели, как заворожённые. Подойти совсем близко нам не разрешали часовые. Так мы и стояли, пока это не увидела моя мама. Она нас увела, сказав:

- Здесь не зоопарк.

Нам было запрещено появляться там снова, а на следующий день состав куда-то исчез.          Впоследствии мне стало известно от мамы, что в теплушках были люди, высланные из Прибалтики.

К лету тётя Оля сшила нам четверым – Вале, Нине, Римме и мне – одинаковые сарафаны из красного, в мелкий цветочек ситца. Мы в этих сарафанах чувствовали себя очень красивыми, а мне особенно нравилась наша одинаковость.

В один жаркий день мы с Валей, надев красные сарафаны и никому ничего не сказав, отправились в город. Ещё ни разу мы не ходили так далеко без взрослых, и нам, конечно, это не разрешалось. В городе мы сразу очутились на рынке и направились прямиком к мороженому. Тут перед нами встала проблема отсутствия денег, но Вале пришла простая мысль – у кого-нибудь занять. Мы начали слоняться по рынку в поисках знакомых. И нашли.

А дома тем временем нас хватились, няня обошла всех девочек, побывала на реке, и когда мы, такие самостоятельные и довольные, появились дома, там был уже настоящий переполох. Я не помню, как тётя Оля наказала Валю, а мне няня сказала:

- Собирайся, сейчас пойдём к Мише, и ты ему всё сама расскажешь, пусть тебе будет стыдно.

Миша был по-прежнему в лазарете, и няня повела меня к нему "на суд". Когда мы пришли, Миша спал. В палате было ещё несколько кроватей, но на них никого не было. Мы с няней тихонько посидели, дожидаясь Мишиного пробуждения. Потом я, опустив голову, с виноватым видом рассказала ему про наше "преступление". Когда я закончила, Миша подозвал меня к себе поближе и… погладил по голове.

Мише становилось всё хуже и хуже. Осенью мама и няня стали по очереди дежурить у него по ночам. Как-то в ноябре няня ушла вечером к Мише, мама была на работе, и мы с Ириной были дома одни. Мы уже собирались ложиться спать, когда раздался стук в окно.

- Кто там? - спросила Ирина, в ответ мы услышали нянин голос. Ирина испугалась, она сразу поняла, что с Мишей что-то случилось, и закричала, не открывая дверь:

 - Няня, иди к Мише!

Тогда няня громко сказала:

- Миша приказал долго жить.

В это время была уже настоящая зима, стояли сильные морозы. Я была больна и не ходила в школу; слышала, как дома обсуждали, в чём Мишу похоронить и какое сделать надгробие. На похороны меня не взяли. Мы сидели у нас дома вдвоём с Валей, так как тётя Оля разрешила ей в этот день не ходить в школу. Когда все вернулись с кладбища, няня сказала, что теперь Мишина душа будет летать у нас дома девять дней.

 Прошло несколько дней, и мне приснился сон. Как будто мама и няня разговаривают о Мише, а я играю в куклы. Вдруг я вижу, что из-за кухонной двери выглядывает Миша и улыбается мне. Я говорю об этом маме с няней, но они от меня отмахиваются – этого не может быть, ведь Миша умер, - и уходят куда-то. А я вижу, что Миша сидит на табуретке посреди комнаты в костюме, в котором его похоронили, и в кепке из того же материала. Сидит очень грустный, опустив голову. Мне, чтобы попасть к своей кровати, нужно пройти мимо него, а я боюсь, но иду и, чтобы не показать, что мне страшно, поравнявшись с ним, шутливо сбиваю с его головы кепку. Он улыбается и протягивает мне руку. Я подаю свою и чувствую, что его рука холодная-прехолодная. Тут я просыпаюсь. Ещё очень рано, и все спят. В комнате темно, я вспоминаю нянины слова о Мишиной душе, мне становится жутко, и я прижимаюсь к няне, спящей рядом со мной.

Почему-то мне казалось, что этот сон никому не надо рассказывать, но он не выходил у меня из головы, и я, всё-таки, через несколько дней рассказала няне. Няня мне на это сказала, что Миша приходил ко мне прощаться. И больше я, правда, никогда Мишу во сне не видела.

Болезнь моя затягивалась. Временами поднималась высокая температура, при которой я бредила: мне казалось, что по потолку бегают Нина и Римма Аристовы, и я просила няню:

- Няня, скажи им, чтобы они не бегали, у меня болит голова.

Мама приводила ко мне врачей из зоны, иногда собирался целый консилиум, меня осматривали, ощупывали, щипали кожу на ногах и спрашивали, чувствую ли я боль….

И, наконец, наступил момент, когда мне стало лучше, и хоть я ещё долго была в постели, мне уже хотелось чем-нибудь заниматься, и мне всё разрешалось - я читала, писала, шила куклам, раскрашивала нарисованные Ириной картинки. Особенно я любила вечера, когда из школы приходила Ирина со своим всегдашним провожатым, одноклассником Толей Поповым. Он был высокий, и я обожала, когда он закутывал меня в одеяло и носил по комнате. Потом Ирина устраивала чтение вслух, читали "Тома Сойера" и "Приключения Гекльберри Финна". Слушали все: няня, я, Толя и мама, если была не на работе.

Первое моё вставание с постели сопровождалось Ирининым восклицанием:

- Натка, какие у тебя стали тоненькие ножки!

А я сделала попытку побежать и … упала.

Но постепенно всё наладилось, болезнь осталась позади, я опять ходила в школу, гуляла. И опять настала весна с ручьями, ледоходом и теплом.

Ирина в этом году оканчивала школу, и дома обсуждалось, куда ей идти дальше учиться. Она была хорошенькая, и "обитавший" в то время в зоне кинорежиссёр А.Я. Каплер уговаривал её поступать в театральный институт. Но мама сердилась на это и говорила:

 - Актрисой надо быть или очень талантливой, или не быть ею вовсе.

Впереди у Ирины были выпускные экзамены и время для раздумий….

Весеннее солнце пригревало всё сильнее. Наконец, сошёл снег, земля оттаяла. Тут у нас, у детворы началось строительство. Мы строили домики напротив своих квартир. У нас с Валей домик был, конечно, общий. Строительного материала было, хоть отбавляй: на лесобирже лежали горы всевозможных досок, и можно было брать любые. И вот мы, как муравьи, сновали туда-сюда между бараком и биржей, пока не позовут домой. После того, как стройматериал был заготовлен, мы начали орудовать пилой и молотком, как заправские плотники. Это было очень увлекательное занятие. А каковы были наши удовлетворение и гордость, когда мы увидели, что у нас получается, действительно, домик! Была и дверь, и окошко, к которому мы гвоздиками приделали изнутри стекло.

Всё это было маленькое, передвигаться внутри мы могли лишь в наклон. Но как он нам нравился, наш собственный домик! Мы там сделали столик и лежанку, сиденьями служили деревянные чурки. На окне была занавеска, а на лежанке плед, выданный няней. Теперь все наши игры были связаны с домиками. Мы приглашали гостей, сами ходили в гости. Особенно мы любили ходить к Але – у неё домик был, как настоящий, с настоящими окошками и крылечком. Правда, всё это построил её папа.

Готовясь к экзаменам, Ирина часто засиживалась с учебниками по ночам. А ночи были такие светлые, что нам разрешалось гулять допоздна. Как-то нам с Валей пришла идея ночевать в своём домике. Вале тётя Оля сразу не разрешила, а меня, к моему удивлению, мама с няней отпустили. И вот, я одна укладываюсь спать. Лежу, сна ни в одном глазу. На улице уже никого нет, но всё время слышатся какие-то звуки: то шорох, то скрип, то какой-то треск. А вот и шаги, всё слышнее, приближаются к домику…. Я в страхе вскакиваю и опрометью бегу домой. А няня с мамой встречают меня улыбками, и я понимаю, почему мне разрешили – они точно знали, что я одна там не останусь.

Летом няня взяла меня на кладбище. Оно было далеко, мы долго шли по пыльной дороге, было жарко, хотелось пить, и я то и дело спрашивала няню, скоро ли мы придём. Няня, в конце концов, рассердившись, прикрикнула:

- Терпи! А то больше не возьму!

Наконец, мы свернули с дороги, и за лесом открылся берег Северной Двины и бесконечная даль за рекой. Небольшое кладбище расположилось на краю леса. Мишина могила была на открытом месте, и на ней стояла деревянная колонка с красной звёздочкой на верхушке. На солнцепёке краснела земляника. Вокруг не было ни души - только мы с няней и птицы. Няня велела мне дотронуться до памятника - поздороваться с Мишей. Мы прибрали, насыпали пшена для птиц, посидели на скамеечке, поели… Обратный путь, может, потому, что был уже знаком, показался намного короче. По дороге я набрала немного земляники для мамы и Ирины.

Ирина вскоре уехала поступать в Московский медицинский институт. Я очень скучала по ней, она тоже скучала по дому и в одном из писем написала: "Может, провалю физику, тогда приеду домой". Я очень надеялась на этот "провал", но он не состоялся….

В третьем классе мы с девочками начали участвовать в художественной самодеятельности. Выступали в клубе для рабочих лесобиржи: танцевали украинский танец гопак, я читала стихи, а с Галей Гагарской мы даже пели дуэтом песню "Дождливым вечером". Не то, чтобы мы отличались вокальными данными, просто только мы знали все слова, вот выбор и пал на нас. Сколько было репетиций, сколько волнений за кулисами! Зато зал награждал нас дружными аплодисментами. Того, кто получал плохую оценку, наша учительница отстраняла от выступлений. Мне это не грозило, т. к. с учёбой у меня было всё в порядке.

 Тем, что я хорошо учусь, хорошо читаю, больше всех была довольна, наверное, няня. Она заставляла меня каждый день читать ей вслух Евангелие. Няня была глубоко верующим человеком. Вечерами в постели я всегда слышала, как она, приготовляясь ко сну, шепчет молитву, стоя на коленях перед своими иконками, и бьёт поклоны до самого пола. Под этот шёпот я и засыпала. Но по ночам, в темноте меня часто терзали всякие страхи: то мне казалось, что кто-то дышит надо мной, то будто сейчас меня кто-то схватит за руку или за ногу; и я залезала с головой под одеяло, оставив щель лишь для носа. Радостью и даже счастьем для меня было перебраться из своей постели в нянину. Стоило мне очутиться у няни под одеялом и прижаться к ней, как ото всех страхов и следа не оставалось, меня охватывал полный покой, и я крепко засыпала.

Время шло, и впереди было много интересного и радостного. Во-первых, очередной Новый Год! Мама обещала, что в этом году у нас будет ёлка. Во-вторых, каникулы! И, в-третьих, самая главная радость – в конце января студенческие каникулы, а это значит, что Ирина приедет домой! Правда, потом случилась и одна большая неприятность. Но всё по порядку.

Приближался Новый Год. Ёлочных игрушек у нас сначала не было совсем, и изготовили их для нас, конечно же, в зоне. Тут были красиво разрисованные календарики и часики, был очень смешной и симпатичный, из розовой ткани поросёночек в берестяной корзинке, и было много "мордашек". Сделаны они были из кусочков картона, обтянутых тканью с небольшой прослойкой из ваты. Затем на ткани рисовалась красивая и весёлая мордашка, и по кругу она обшивалась яркими оборочками. "Мордашки" были все разные и очень нарядные.

В последний день перед каникулами я, придя из школы, увидела наряженную ёлку. Игрушки выглядели очень красиво, и в довершение всего на ней были свечки, а под ёлкой стоял Дед Мороз, и вокруг лежало много ваты, изображавшей снег. Ёлка была почти до потолка и распространяла аромат хвои и праздника. Сразу же было решено сохранить её до Ирининого приезда. С меня няня с мамой взяли слово, что, находясь одна дома, я не зажгу ни одной свечки и не возьму в руки ни одной спички. Вот тут и произошла та самая неприятность.

Стояли трескучие морозы, и нельзя было гулять. Как-то няня ушла в магазин, а я сидела за столом перед окном, закрытым до половины высоты большим сугробом – снег не убирали для тепла – и читала "Школу" Гайдара. Дома было тепло натоплено, тишину нарушало только тиканье часов да сверчок, поселившийся за печкой. Незаметно в мою голову закралась мысль: "А что, если я зажгу одну свечку и сразу же погашу её?" От этого желания мне уже было не избавиться, тем более, что я была уверена: ничего плохого не произойдёт. И я зажгла свечку, а не до конца погасшая спичка выпала у меня из руки прямо в вату, и вся вата вокруг ёлки вспыхнула в один момент. Я в ужасе начала топтать огонь бурками, но со страха мне показалось, что и бурки загорелись. Тогда я выскочила на улицу и начала бегать вдоль барака, моля бога, чтобы скорее вернулась няня. Тут меня увидел сосед, шедший домой на обед, и спросил:

- Ты почему на таком морозе бегаешь раздетая?

- У нас пожар!

- Как пожар?! - ведь если у нас пожар, то и у него пожар – живём мы в одном бараке. Он, не мешкая, вбежал в нашу квартиру, где было уже полно дыма, и ему, к счастью, удалось всё загасить.

Я чувствовала вину и стыд оттого, что не сдержала слово. А няня с мамой в наказание перестали со мной разговаривать. Вдобавок ещё пропал мой любимый кот Васька. В общем, несчастнее меня не было никого на свете. Вечером на моё "спокойной ночи" никто не ответил. Не успела я ещё заснуть, как услышала мяуканье неизвестно откуда. Няня и мама, находившиеся на кухне, по-видимому, ничего не слышали. Я же прислушалась получше, и мне показалось, что мяуканье доносится из печки. Я открыла дверцу, и точно – оттуда вылез грязный, весь в саже мой кот Вася. Не обращая внимания на его вид, я взяла его к себе под одеяло, и одиночество моё закончилось. Спустя какое-то время, слышу – ко мне идёт няня, я притворилась спящей и подальше спрятала Ваську. А няня просунула руку под одеяло и потрогала мои ноги – холодные. Она вернулась на кухню, принесла оттуда нагретый утюг, завёрнутый в тряпку, и приложила его к моим ногам. На душе у меня сразу стало хорошо....

Потом были Иринины каникулы, но всё когда-то проходит; и вот, мы уже идём на вокзал провожать Ирину. Всю обратную дорогу мы с Валей плачем, а дома я сразу сажусь писать письмо: "Здравствуй, дорогая Ириночка! Как ты живёшь? Я живу хорошо…". Так я начинала все свои письма. Но мне хотелось ещё чем-то необыкновенным выразить любовь к Ирине, и я, наконец, придумываю: я отправлю Ирине свою любимую "мордашку" с ёлки! Письмо получается пухлым и еле заклеивается, поэтому мама выражает большое сомнение в том, что оно дойдёт. Но оно дошло! И очень развеселило Ирину и её подруг, а "мордашка" поселилась в общежитии над Ирининой кроватью.

Приближалась очередная весна. С наступлением солнечных мартовских дней началась оттепель. Днём с крыши нашего барака капало, а за ночь на ней намерзали сосульки. Мы их сбивали и сосали. Может, они потому и называются сосульками? В марте же надо было отгрести снег от дома, пока он не начал дружно таять, потом вдоль барака образовывался ручей, текущий в канаву. В этот большой ручей впадало много маленьких ручейков, для которых мы проделывали русла от своих крылечек. В общем, работы было много.

Как только земля освобождалась от снега, и становилось сухо, начинались наши уличные игры: это были и палочка-выручалочка, и чижик, и скакалки, и классики, и лапта, и, конечно же, прыганье на досках. Последнее стало нашим любимым развлечением. На досках прыгали и взрослые парни с девушками. На землю укладывался чурбан, поперёк него – доска, на оба конца которой вставало по человеку, и они начинали по очереди прыгать. Доска должна была быть упругой, не слишком широкой, но и не узкой, чтобы не быть жёсткой. Мы были большими специалистами в выборе досок, благо на бирже можно было удовлетворить любой вкус. Устраивали соревнования, были у нас и свои мастера. Мы с Валей входили в их число. Прыгать надо было как можно выше, опуститься точно на конец доски, да с "подшибом", чтобы и партнёра "вышибить" получше. В общем, целое искусство.

А летом начиналась заготовка дров, в которой мы, дети, активно участвовали. От лесобиржи по Северной Двине производился сплав леса, и на берегу, вдоль реки всегда было много отбившихся и выброшенных водой брёвен. Никто не запрещал уносить их оттуда, и вытащенные летом из-под кручи, они зимой сгорали в наших печках. Таскали и мы по мере своих сил.

Однажды, спустившись к реке, я наткнулась на удивительное бревно. Оно лежало не у воды, а сразу под обрывом, было очень гладкое, ровное, короткое и плавно сужалось от одного конца к другому. Разглядев его, я обнаружила, что оно всё покрыто сетью трещинок. Отковырнув кусочек, я увидела, что это, вообще, не дерево, а что-то крошащееся, похожее на дресву, мягкую горную породу, которой в Котласе мыли полы. Находку я показала Вале. Мы, шутя, предположили, что это "клык" мамонта. Почему-то нам не пришло в голову показать "мамонта" взрослым. На следующий год берег осел, и наш "мамонт" был опять погребён под слоем породы и забыт.

Каково же было моё изумление, когда, много лет спустя, я увидела точно такой же бивень мамонта в краеведческом музее Великого Устюга. Надпись под ним гласила, что раскопки велись на берегу Северной Двины.

Когда мне исполнилось одиннадцать лет, в нашей семье произошли перемены: у меня появился отчим. Он был из семьи обрусевших немцев, до войны жил, учился, работал в Москве. С началом войны вся семья была репрессирована.

Я стала звать отчима дядей Андрюшей вопреки маминой просьбе называть его папой. Сильное влияние на меня имела няня, а она была против маминого замужества вообще и против дяди Андрюши в частности, из-за его национальности. И няня решила уехать от нас в свою деревню, сказав, что она хочет умереть у себя на родине. Для меня это было настоящее горе. Если бы я сама не испытала этого, то, возможно, даже не поверила бы, что у ребёнка может быть так тяжело на душе.

У меня началась совсем другая жизнь – без моей любимой няни. Прошло немало времени, прежде чем мне стало снова уютно дома, и прежде, чем я полюбила дядю Андрюшу и поняла, какой это замечательный и светлый человек.

Все студенческие каникулы и почти все отпуска я проводила в Котласе, который считаю своей, что называется, малой родиной. И тянет меня на высокий берег Северной Двины, откуда открывается самый милый моему сердцу вид на бесконечный простор.